Лидия Прокофьевна Латманизова
Блокадний дневник
1941 год
Дневник подарен галерее в период проведения выставки Юрием Оттовичем Вебером, проживавшим в дни блокады на улице Куйбышева д.22 кв.2
Эвакуация
22 июня 1941 года.
Я была дома одна. Это было воскресенье, дети уехали за город, домработница ушла гулять, а у меня была спешная работа на машинке.
Часа в два позвонили. Пошел дворник Ибрагим и сказал, что нужно произвести светомаскировку, и на мой вопросительный взгляд сообщил, что Германия объявила нам войну. Мне показалось это настолько чудовищным, что я подумала, что он или нетрезв, или сошел с ума. Но, к сожалению, это оказалось правдой.
Я включила радио, и сообщение подтвердилось обращением Молотова к населению с сообщением о войне.
Вечером вернулись дети, но они ничего не знали.
В 12 часов ночи была первая воздушная тревога. Испытывалось сильное нервное возбуждение и тревожное состояние. Точных переживаний в первое время войны не помню. Волновалась за мальчиков, зная, что их, наверное, мобилизуют, беспокоили внуки, которые были на даче.
5-го июля был мобилизован Миша и ушел в казарму. Примерно тогда же приехала с дачи Зоя с детьми, и встал вопрос об эвакуации. Лида с семьей поселилась у меня.
Каждый почти день были воздушные тревоги, но бомбардировок не было.
17-го июля была введена карточная систем выдачи продуктов. Первая норма была: для рабочих – 800 гр., служащих – 600 гр. и иждивенцев – 400 гр. хлеба и соответственное количество прочих продуктов. Существовали коммерческие магазины, где можно было достать ограниченное количество продуктов по сравнительно доступным ценам. Например: масло – 50 руб. за кг, мясо – 20 руб., ветчина – 40 руб., колбаса – 30 руб. и т.д.
12 июля уехала в Ярославскую губ. Зоя с детьми.
Наша молодежь почти все время посылалась на рытье окопов. В конце
июля приехала с работ больная дизентерией Мила. Заболели той же дизентерией Лида и Юра, но скоро поправились.
12-го августа ухудшилось положение бабушки, и 16-го августа она умерла. Смерть ее в больнице, в казенных условиях произвела на меня очень сильное впечатление, хотя к этому времени условия как бытовые, так и в отношении питания, настолько ухудшились, что в душе приходилось согласиться с тем, что смерть для нее была, пожалуй, своевременной.
Одновременно встал вопрос об отъезде Лиды в Свердловск, куда она и
уехала 21-го августа. Очень настойчиво звала уехать с ней меня, но я осталась, имея в Ленинграде еще 3-х детей.
За это время, примерно в июле, была проведена неудачная операция по эвакуации детей из Ленинграда в Боровичи, Старую Руссу и т.д. Пишу «неудачная», т.к. результаты были самые печальные. Организация этого мероприятия была далеко не на высоте, в результате чего дети плохо питались, болели. Матери поехали за детьми, чтобы взять их обратно в Ленинград, по дороге подвергались бомбежкам и прочим бедам.
Питание стало много хуже, коммерческие магазины закрылись. Город заколачивал все магазинные и жилищные окна, готовясь к воздушным нападениям врага. Нормы питания падали и к середине ноября дошли до 250 гр. хлеба для рабочих и 125 гр. для служащих и иждивенцев.
8-го сентября была первая воздушная бомбардировка города, и с тех пор это было беспрерывно каждый день. Тревоги бывали по одиннадцать раз в сутки, были длительные по 6 часов подряд. Ночью все спали не раздеваясь.
В сентябре ушел на войну Володя, был в больших боях. В конце октября он приезжал на несколько дней, потом снова уехал и вот с 4-го ноября от него нет каких вестей.
В ноябре с начала месяца началась бомбардировка города из дальнобойных орудий. 30-го ноября два снаряда попали в наш дом. После оглушительного взрыва были выбиты окна. Со двора неслись крики и стоны раненых. Хотя в тот же день Лидин муж Отто помог нам забить окна, состояние наше было очень плохое - холод, темнота.
Первое время я чувствовала себя ужасно, страх пережитого оставил большое впечатление. С одной стороны я стала очень бояться, с другой – впала в какое-то отупение – не мылась, не причесывалась.
7-го декабря попал еще один снаряд и разрушил дом во дворе, опять крики, опять раненые.
Итак, начались обстрелы дальнобойными орудиями.
Началась холодная зима, что давало особенно себя чувствовать при
отсутствии вставленных стекол. Постепенно прекратился электрический свет, замерзли трубы, уборные, перестали ходить трамваи, замолчало радио. Нарастал постепенно голод, и с декабря люди стали умирать от голода. Из родных и знакомых умерли: дядя Яня, Владимир Александрович – Зоин брат, Наташа Ковровцева, Борис Вл. Молоков, Эд. Иванович и несть им числа.
Мертвецы валяются на улицах, в подъездах. Народ настолько ослаб, что не может хоронить своих близких. Кто может, хоронит в гробах и без оных, большей частью в братских могилах, а то просто привозят на кладбище и оставляют.
25-го декабря прибавили норму хлеба: 200 гр. – иждивенцам, 200 гр. – служащим и 350 гр. – рабочим, 21-го января увеличили еще: 250 гр. – иждивенцам, 300 гр. – служащим и 400 гр. – рабочим. Остальных продуктов весьма мало, и вся беда в том, что и они выдаются очень нерегулярно.
Я с Милой стараемся держать себя в руках, не поддаваться мрачному настроению и надеяться на лучшее будущее, но силы падают и иногда не справляешься с собой.
Вот в двух словах наша жизнь до конца января месяца, а теперь постараюсь писать каждый день хоть по несколько слов.
1942 год
28 января 1942 г.
В 9 ч. уехал Миша, который был у нас две ночи, находясь в командировке. Боюсь, что больше его не увижу до отправки на фронт, и очень это переживаю.
В 12 ч. пошла за хлебом, очередь была чуть не с версту, и мы решили с Милой сменять друг друга через полчаса. Мороз 40°. Простояли до 11 ч. вечера, получили на двоих на два дня 850 гр. ржаной муки. Самое страшное было виденное в этот день нападение на транспорт хлеба, когда люди набрасывались на санки и тащили хлеб, и сцена вечером в магазине, где народ буквально терял человеческий облик и зверел, толкая и давя друг друга.
Когда выходили из булочной, в этом же доме лежала мертвая женщина, обувь была снята – ограблена. Мы вернулись усталые до потери сознания, потрясенные виденным, поели, напились чаю и заснули тяжелым сном.
29 января 1942 г.
Встали поздно в 10 часов.
Пилили и кололи дрова, растопили печку, напились чаю и пошли на Неву за водой – Мила с ведром, я с банкой и Юрочка с бидоном. Для Милы это очень тяжело, я же делаю это легко.
Перед приготовлением обеда пошла в аптекарский магазин – ничего не нашла. Встретила двух женщин со двора, одна сильно отёкшая. Говорили, что женщины собираются идти в Смольный относительно продуктов. Другая рассказала, что вчера во время обхода квартир по поводу выявления времянок, в кв. №7 нашли мёртвых жильцов Соколовых. Он умер якобы 2 месяца тому назад, она – месяц. Разложились. Тут же живут их дети. Наверное, преувеличено.
Рассказывают о случаях людоедства.
У нас в парадной лежал труп девочки. Заметили, что одна старуха унесла его к себе. Вечером управдом вместе с видевшей это женщиной пошли на квартиру к этой старухе, нашли труп и наточенные топоры. Говорят, делают студень и продают на рынке.
30 января 1942 г.
Опять кошмарный день. С 10 часов очередь за хлебом. Стояла до 6 часов – сменила Мила. Боюсь, как она выстоит и как донесет, так как на улице грабят, вырывают хлеб у несущих. Сижу дома одна, за окнами крики, кто кричит и почему – не знаю. Целый день в смежной квартире кричат дети: «Дай, дай хлеба!..». И это время от времени прерывается истерикой матери.
С хлебом – катастрофа. Очереди по 14 часов уже не под силу населению. Конечно, я надеюсь, что это временно и скоро кончится. Куда ни прихожу, везде люди уже не сидят и не ходят, а лежат в кроватях. В очереди бесконечные разговоры о людоедстве. В доме №33 мать убила двух своих детей!
Мила хандрит. Она боится пожаров. Воды нет, тушить не чем, выгорают дотла шестиэтажные дома.
Неприятно то, что перестали разносить почту, ее относят только в контору ЖАКТа, и она может пропасть, а письма от детей – это то, чем я живу.
За полтора месяца в доме уже умерло, наверное, человек 80-100. Что дальше?!
Сегодня я жива, несмотря на все: что дальше?!
Как я буду смотреть на Милу?
31 января 1942 г.
Сегодня день прошел довольно спокойно. В 9 ч. Мила ушла на работу за карточками на январь. Я выходила на улицу, узнала, что на третью декаду января выдадут: Миле – 350 гр. крупы, 200 гр. мяса и 300 гр. сахара, мне – 100 гр. мяса и 150 гр. сахара. Была очень обрадована.
Узнала, что были хорошие сводки по радио, наши успехи на юге – взятие станции Лозовой.
Придя домой, легла и пролежала до половины пятого – прихода Милы. Она чувствует себя нехорошо, но настроение у нее бодрое, принесла с собой кусок собаки Б.В.Молокова (он лежит несхороненный уже 3 недели). У нас будет суп и заливное. Это пир.
Недавно приходит одна женщина со двора, у нее умирает от голода 16-летний сын, просила горсточку муки, а то она потеряла карточки, и оба погибают – дали.
Писем ни от кого нет, да, наверное, больше их и не будет. Почта работает очень плохо, вернее, почти не работает.
Ночью был сильный обстрел.
Говорят, что взяты Псков, Остров, Порхов, Гатчина. Верно ли это? Мы ничего не знаем!!!
3 февраля 1942 г.
Все эти дни довольно однообразны. Очередь за продовольственной карточкой, очереди за хлебом, покойники на улице, сперва одетые, затем раздетые, – это «мертвые» покойники, и тысячи «живых» покойников, ещё ходячих, но уже с печатью смерти на лице, вырывание хлеба из рук у несущих из булочных и вереницы саночек тех, кто спасается, уезжая из Ленинграда. Это буквально бегство, бегут, как крысы с тонущего корабля.
Настроения никакого нет. Что ни слышишь, что ни говорят, ничего не трогает.
Сегодня воспользовавшись тем, что Милы не было дома, пошла с Юрой на Неву. Спуск для меня – недоступен. Постояла, посмотрела, спустила ведро вниз, сама села и поехала. Наверх с водой еще хуже. Выручил какой-то моряк. Попросила помочь. Поднял ведро, помог и мне. Какие-то военные проходя мимо сказали: «И такие-то ходят за водой!».
Вчера был Отто. Еще довольно бодр.
Сегодня была Соня Ковровцева. Она хотя и хнычет, но я думаю, что она еще протянет. У неё умерли все окружающие: Наташа, Мария, Михаил Степанович.
Мила нервничает, я знаю, что ее точит мысль, что с нами будет. Да, переживем ли мы этот ужас?
Говорят немцы взяли обратно Феодосию и Керчь. Верно ли это?
Сегодня чудный январский день, солнечный, красивый, и мне стало больно, когда я возвращалась домой с водой, и мне особенно резко бросился в глаза отколотый снарядом угол нашего дома.
4 февраля 1942 г.
Холодно и голодно... Настроение не бодрое.
Боюсь за Людмилу, последнее время у нее болят ноги, это меня пугает.
Везде мрак и горе.
Много случаев самоубийств. Это грозное явление, люди потеряли надежду. Эвакуация временно прекращена.
На что надеяться?! Только на Бога!
Сегодня был очень сильный обстрел из дальнобойных. Сейчас опять стреляют. Теперь люди не боятся обстрелов, та же смерть.
Где мои мальчики?
5 февраля 1942 г.
Вчера предприняла большое путешествие – на Васильевский остров в Военторг за разрешением прикрепиться к военному кооперативу, и обратно. Поначалу я испугалась своей смелости пройти такой путь, но пошла сперва с натугой, потом легче, дошла благополучно, хотя ноги дрожали, и также благополучно вернулась домой.
Своеобразные картины встречались на всем пути. Чудный, зимний, солнечный день. Масса разрушенных и частично сгоревших домов, громадные вереницы саночек – это эвакуирующиеся. Такие же вереницы саночек, везущих воду с Невы. Все странно, все непривычно. Публика сильно распустилась. В телефонных будках – уборные, люди не стесняясь нисколько расстегивают одежду для отправления тут же своих надобностей.
На углу Введенской сидел на саночках умирающий.
Это вчера. Сегодня утром – только что вышла на улицу – скандал, у женщины парень вырвал из рук хлеб. Узнала, что сегодня ночью над нами разгромлена квартира.
Умерла Юлия Никифоровна.
Мила принесла обед из Дома ученых – одно огорчение. Обед на два дня: маленькая кастрюлька мутной воды – это суп. На второе несколько ложек каши и есть даже третье – мусс – какая-то вода кисловатая без малейшего намека на сахар, взбитая в мусс. Поели, и еще больше захотелось есть.
Если бы кто нас научил, что делать. Люди бегут. Что же делать нам?
Появилась в городе сильная дизентерия, что будет с наступлением тепла?!
7 февраля 1942 г.
В 10 часов утра пошла к Ксане относительно мены. Лежит больная, пока ничего не вышло. Пошла на рынок, решила обменять на хлеб будильник и пачку папирос. Все устроилось. За будильник получила 450 гр., за папиросы – 100-150 гр. Купила еще плитку столярного клея для студня – 30 р. С рынка ещё решила сходить к Марии Федоровне Ломовской и к Екатерине Тимофеевне. Зайдя к М.Ф. узнала, что сегодня умер её муж, её дома не застала. У Ек. Тим. и Таси настроение унылое, хотят уехать, но как и с кем не знают.
Возвращаясь, встретила Комиссарова, ободрил и сказал, что на фронте дала неплохие. Вернулась со стороны посадской, думала сократить путь через двор. В конце двора увидела в снегу ногу, подумала, что обломок статуи. Вгляделась и увидела целый труп и, о, Боже!, не только один, а целую кучу в самых разнообразных позах и виде. Пожилая женщина с открытыми глазами и ртом раскинула руки и застыла с искаженным лицом. Молодой человек уткнулся лицом в снег, мужчина без кальсон, другая женщина голая, и т.д. Все они в куче около полуразрушенного деревянного домика, полно трупов, где им уже нет места. Что же это такое?!
Мы с Милой как-то более живо стали осознавать свое положение. Что нас ждет, что нам делать?
8 февраля 1942 г.
В 10 часов утра пошла к Ольге Дмитриевне. Живы, здоровы. Живут относительно сносно, настолько, что ещё нет и мысли о смерти от голода, но мечтают уехать, ждут Михаила Яковлевича из Вологды как спасителя, который их увезет из Ленинграда.
От них пошла к Коте. Здесь меня ждали печальные новости: 27 янв. умер Котя, умер Гриша, Зоин муж, умерла жена Яни – Евгения Федоровна. Умирает Анисья; лежит, не вставая уже, как сказали, Мария Яковлевна. Вымерли почти все. Осталась Зоя полу нормальная и трое детей Якова. Мор уносит целые семьи. Завтра пойду рассказать все Екатерине Тимофеевне, и может быть, если хватит сил, сходим к Марии Яковлевне.
На том и обратном пути встречала бесконечное количество саночек с покойниками в гробах и без них, которых везли на кладбище. Уже очень давно говорят, что в день умирает 30 тыс. человек. Не больше ли?! Говорят, что весь Нардом и много складов полно ими, т.е. мёртвыми.
Придя домой, полежала, съела кусочек хлеба, специально оставленного для этого случая и пошла по кооперативным делам. По дороге в ЖАКТе нашла письмо на своё имя от Базовского – начальника штаба той части, где был Володя, который сообщает мне, что 8-го ноября он был разъединен с Володей ввиду окружения немцами и пока о нем ничего сообщить не может, предполагает, что они скоро соединятся опять и тогда он мне сообщит. Письмо от 26 декабря.
Буду терпеливо ждать. Бог милостив и может быть пощадит меня.
С 10-го февраля, говорят, увеличат норму хлеба. ждать недолго, подождем.
Из всех источников я сегодня слышала хорошие новости о положении на Ленинградском фронте. Февраль, говорят, разрешит все. Надо терпеть.
14 апреля 1942 г.
Одно печалит – нет писем от детей, особенно ничего о Володе. Вчера послала заявления в Москву в Радиоцентр, в Наркомат обороны и в РККА, чтобы узнать о нем.
7 мая 1942 г.
писем по-прежнему нет.
Погода ужасная: холод, снег и дождь, ветер...
Нет сил и желания писать
Краткая справка.
Автор дневника – Лидия Прокофьевна Латманизова (в девичестве Емельянова) родилась в 1885 году в г. Кронштадте в семье потомственных военных-артиллеристов. Ее крестным отцом был Святой Иоанн Кронштадтской. Окончила с отличием Смольный Институт благородных девиц. Муж ее (дед автора этих строк) – командир форта «Зверев», начальник артиллерии форта «Ино», участник нескольких компаний Первой мировой войны, пом. Начальника Петроградского укрепрайона (в советское время), начальник артиллерии Петропавловской крепости в Петрограде – скончался от болезней, вызванных старым ранением, в 1931 году. У них было четверо детей: Михаил, Людмила, Владимир, Лидия; внуки: Александр, Владимир, Юрий, Татьяна (упомянуты в дневнике).
Лидия Прокофьевна, здоровье которой было подорвано Первой мировой войной, Гражданской войной (эвакуация в Томск), потерей брата Василия (утоплен большевиками в 1918 году в Финском заливе) и брата Михаила (остался во взорванном большевиками форту Ино), сына Владимира, пропавшего без вести на Волховском фронте, блокадой и послевоенной разрухой, – скончалась в 1950 году от сердечного приступа. Жила с дочерью Людмилой и внуком Юрием в отдельной квартире № 2 в доме № 22 на ул. Куйбышева. В блокадные годы ходили за питьевой водой по Мичуринской улице к спуску в Неву с китайскими львами у домика Петра.
Во время блокады Ленинграда наиболее тесные контакты, поддерживавшие существование, были с родственниками: мужем дочери Лидии – Отто Готфридовичем Вебером, бывшем в то время главным инженером Ленинградской картографической фабрики и находившимся вместе с женой на казарменном положении, и сыном Михаилом, служившим начальником радиосвязи батальона в специальной роте связи на окраине станции Левашово.
Однако, по воспоминаниям других людей, известно, что Лидия Прокофьевна была контактным и очень добрым человеком, находившим всегда слова утешения и участия, сочувствия и поддержки, помогая людям в суровые годы найти силы для преодоления нечеловеческих испытаний для тела и духа.
Всю оставшуюся жизнь после снятия блокады и окончания войны она отдала своей незамужней и бездетной дочери Людмиле (физиолог, сотрудник НИИ Мозга, доктор наук, профессор, зав.кафедрой биологии ЛГУ, членкор АН), помогая ей без лишних помех успешно продвигаться по стезе науки, оставаясь для других любимой мамой, бабушкой и верным другом.
Ю.Вебер
Краткий словарь имен.
Миша – старший сын Л.П.
Лида – младшая дочь ЛП (мать Ю.О.Вебера)
Мила – дочь Л.П.
Зоя – жена Миши
Юра – Ю.О.Вебер
Бабушка – Мария Тимофеевна Емельянова, мать Л.П.
Володя – младший сын Л.П., пропал без вести
Отто – Лидин муж (Вебер)
дядя Яня – брат Марии Тимофеевны
Котя – брат Марии Тимофеевны
Мария Яковлевна – жена Миши Большого, старшего брата Марии
Тимофеевны
Узембло – сослуживец по форту «Ино» Владимира Михайловича
Латманизова, мужа Л.П.
Ольга Дмитриевна Емельянова – жена дяди по отцу Л.П.
Вера и Борис – двоюродные брат и сестра Л.П., дети О.Д.
________________________________________________________________
* Имена, не попавшие в словарь, составителю неизвестны.
** Некоторые даты и события некорректны.